Неточные совпадения
Ни одного мига нельзя было
терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими
руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.
— Соня! Дочь! Прости! — крикнул он и хотел было протянуть к ней
руку, но,
потеряв опору, сорвался и грохнулся с дивана, прямо лицом наземь; бросились поднимать его, положили, но он уже отходил. Соня слабо вскрикнула, подбежала, обняла его и так и замерла в этом объятии. Он умер у нее в
руках.
— Чтоб не
потерять первой, — досказала она, подала ему
руку, и они пошли домой.
Тут голова старухи клонилась к коленям, чулок выпадал из
рук; она
теряла из виду ребенка и, открыв немного рот, испускала легкое храпенье.
Прощаясь с Ивиными, я очень свободно, даже несколько холодно поговорил с Сережей и пожал ему
руку. Если он понял, что с нынешнего дня
потерял мою любовь и свою власть надо мною, он, верно, пожалел об этом, хотя и старался казаться совершенно равнодушным.
— Да нет, да нет, нисколько, ты пойми меня, — опять дотрогиваясь до его
руки, сказал Степан Аркадьич, как будто он был уверен, что это прикосновение смягчает зятя. — Я только говорю одно: ее положение мучительно, и оно может быть облегчено тобой, и ты ничего не
потеряешь. Я тебе всё так устрою, что ты не заметишь. Ведь ты обещал.
Иноков вздохнул, оглянулся и пальцами обеих
рук вытер глаза; лицо его,
потеряв обычное выражение хмурости, странно обмякло.
Она вдруг замолчала. Самгин привстал, взглянул на нее и тотчас испуганно выпрямился, — фигура женщины
потеряла естественные очертания, расплылась в кресле, голова бессильно опустилась на грудь, был виден полузакрытый глаз, странно потемневшая щека, одна
рука лежала на коленях, другая свесилась через ручку кресла.
Она тотчас пришла. В сером платье без талии, очень высокая и тонкая, в пышной шапке коротко остриженных волос, она была значительно моложе того, как показалась на улице. Но капризное лицо ее все-таки сильно изменилось, на нем застыла какая-то благочестивая мина, и это делало Лидию похожей на английскую гувернантку, девицу, которая уже
потеряла надежду выйти замуж. Она села на кровать в ногах мужа, взяла рецепт из его
рук, сказав...
Он сказал адрес, сунул в
руку Самгина какие-то листочки, поправил шапку и, махнув
рукою, пошел назад, держа голову так неподвижно, как будто боялся
потерять ее.
Самгин почувствовал, что он
теряет сознание, встал, упираясь
руками в стену, шагнул, ударился обо что-то гулкое, как пустой шкаф. Белые облака колебались пред глазами, и глазам было больно, как будто горячая пыль набилась в них. Он зажег спичку, увидел дверь, погасил огонек и, вытолкнув себя за дверь, едва удержался на ногах, — все вокруг колебалось, шумело, и ноги были мягкие, точно у пьяного.
Он вытянул шею к двери в зал, откуда глухо доносился хриплый голос и кашель. Самгин сообразил, что происходит нечто интересное, да уже и неловко было уйти. В зале рычал и кашлял Дьякон; сидя у стола, он сложил
руки свои на груди ковшичками, точно умерший, бас его
потерял звучность, хрипел, прерывался глухо бухающим кашлем; Дьякон тяжело плутал в словах, не договаривая, проглатывая, выкрикивая их натужно.
А теперь он, видимо,
потерял эту уверенность, неприятно торопится, беспорядочно хватает с тарелок все, что попало под
руку, ест неряшливо.
Рябой, оттолкнув Самгина, ударил его головою о стену, размахнулся палкой и еще дважды быстро ударил по
руке, по плечу. Самгин упал, почти
теряя сознание, но слышал выстрел и глухой возглас...
Мысль
потерять отца своего тягостно терзала его сердце, а положение бедного больного, которое угадывал он из письма своей няни, ужасало его. Он воображал отца, оставленного в глухой деревне, на
руках глупой старухи и дворни, угрожаемого каким-то бедствием и угасающего без помощи в мучениях телесных и душевных. Владимир упрекал себя в преступном небрежении. Долго не получал он от отца писем и не подумал о нем осведомиться, полагая его в разъездах или хозяйственных заботах.
Князь, не
теряя присутствия духа, вынул из бокового кармана дорожный пистолет и выстрелил в маскированного разбойника. Княгиня вскрикнула и с ужасом закрыла лицо обеими
руками. Дубровский был ранен в плечо, кровь показалась. Князь, не
теряя ни минуты, вынул другой пистолет, но ему не дали времени выстрелить, дверцы растворились, и несколько сильных
рук вытащили его из кареты и вырвали у него пистолет. Над ним засверкали ножи.
Понемногу он
потерял все, кроме главного — своей странной летящей души; он
потерял слабость, став широк костью и крепок мускулами, бледность заменил темным загаром, изысканную беспечность движений отдал за уверенную меткость работающей
руки, а в его думающих глазах отразился блеск, как у человека, смотрящего на огонь.
Тогда старший сказал: «И пословица говорит: искать большого счастия — малое
потерять; да еще: не сули журавля в небе, а дай синицу в
руки».
Он взял
руку — она была бледна, холодна, синие жилки на ней видны явственно. И шея, и талия стали у ней тоньше, лицо
потеряло живые цвета и сквозилось грустью и слабостью. Он опять забыл о себе, ему стало жаль только ее.
Он положил лицо в ее
руки и рыдал, как человек, все утративший, которому нечего больше
терять.
Тут кончались его мечты, не смея идти далее, потому что за этими и следовал естественный вопрос о том, что теперь будет с нею? Действительно ли кончилась ее драма? Не опомнился ли Марк, что он
теряет, и не бросился ли догонять уходящее счастье? Не карабкается ли за нею со дна обрыва на высоту? Не оглянулась ли и она опять назад? Не подали ли они друг другу
руки навсегда, чтоб быть счастливыми, как он, Тушин, и как сама Вера понимают счастье?
После перестройки Малкиеля дом Белосельских прошел через много купеческих
рук. Еще Малкиель совершенно изменил фасад, и дом
потерял вид старинного дворца. Со времени Малкиеля весь нижний этаж с зеркальными окнами занимал огромный магазин портного Корпуса, а бельэтаж — богатые квартиры. Внутренность роскошных зал была сохранена. Осталась и беломраморная лестница, и выходивший на парадный двор подъезд, еще помнивший возок Марии Волконской.
Бывали случаи, что дитя утром умирало на
руках нищей, и она, не желая
потерять день, ходила с ним до ночи за подаянием.
Как только лошадь Кожевникова
потеряла дно под ногами, он тотчас же соскочил с нее и, ухватившись
рукой за гриву, поплыл рядом.
— Из любопытства, Александр Павлыч, из любопытства. Таким образом, дворянская опека всегда будет в наших
руках, и она нам пригодится… Дальше. Теперь для вас самое главное неудобство заключается в том, что вас, опекунов, двое, и из этого никогда ничего не выйдет. Стоит отыскаться Титу Привалову, который как совершеннолетний имеет право выбирать себе опекуна сам, и тогда положение ваше и Ляховского сильно пошатнется: вы
потеряете все разом…
Репутация Хины была давно упрочена: товар, который
потерял всякую надежду на сбыт, в ее ловких
руках сходил за настоящий.
Эта забота об Устеньке постороннего человека растрогала старика до слез, и он только молча пожал
руку человеку, которому не верил и которого в чем-то подозревал. Да, не знаешь, где
потеряешь, где найдешь.
Отдельные сцены производили потрясающее впечатление. Горело десятками лет нажитое добро, горело благосостояние нескольких тысяч семей. И тут же рядом происходили те комедии, когда люди
теряют от паники голову. Так, Харитон Артемьич бегал около своего горевшего дома с кипой газетной бумаги в
руках — единственное, что он успел захватить.
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это дело совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего, что по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в одни
руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй,
потеряешь. Что тогда будет хорошего?
Лозаннский, уже пожилой эмигрант, жил в мансарде;
потерял надежду вернуться на родину и переживал уже полную"резиньяцию", помирился с горькой участью изгнанника, который испытывал падение своих молодых грез и долгих упований. Но другой, в Женеве, из земских деятелей, оставался все таким же оптимистом. На прощанье он мне говорил, пожимая мне
руку, с блеском в глазах...
Культурный человек равнодушно нацепляет себе на нос очки,
теряет мускулы и отказывается от всякой «тяжелой» пищи; но не ужасает ли и его перспектива ходить всюду с флаконом сгущенного кислорода, кутать в комнатах
руки и лицо, вставлять в нос обонятельные пластинки и в уши — слуховые трубки?
— Теперь мне все равно, все равно!.. Потому что я люблю тебя, мой дорогой, мое счастье, мой ненаглядный!.. Она прижималась ко мне все сильнее, и я чувствовал, как трепетало под моими
руками ее сильное, крепкое, горячее тело, как часто билось около моей груди ее сердце. Ее страстные поцелуи вливались в мою еще не окрепшую от болезни голову, как пьяное вино, и я начал
терять самообладание.
На шум выбегают из инспекторской надзиратели, потом инспектор. Но малыши увертываются от
рук Дитяткевича, ныряют между ног у другого надзирателя, добродушного рыжего Бутовича, проскакивают мимо инспектора, дергают Самаревича за шубу, и крики: «бирка, бирка!» несутся среди хохота, топота и шума. Обычная власть
потеряла силу. Только резкий звонок, который сторож догадался дать минуты на две раньше, позволяет, наконец, освободить Самаревича и увести его в инспекторскую.
Я уже предуведомил, что почти
терял рассудок. И вот в моей комнате я вдруг застаю Альфонсинку и моего хозяина. Правда, они выходили, и у Петра Ипполитовича в
руках была свеча.
Он быстро вырвал из моей
руки свою
руку, надел шляпу и, смеясь, смеясь уже настоящим смехом, вышел из квартиры. Что мне было догонять его, зачем? Я все понял и — все
потерял в одну минуту! Вдруг я увидел маму; она сошла сверху и робко оглядывалась.
Мне встретился маленький мальчик, такой маленький, что странно, как он мог в такой час очутиться один на улице; он, кажется,
потерял дорогу; одна баба остановилась было на минуту его выслушать, но ничего не поняла, развела
руками и пошла дальше, оставив его одного в темноте.
Татарин(садится на нарах и качает свою больную
руку, как ребенка). Старик хорош был… закон душе имел! Кто закон душа имеет — хорош! Кто закон
терял — пропал!..
Она ласковой, но сильной
рукой неожиданно дернула Александрова за край его белой каламянковой рубахи. Юнкер, внезапно
потеряв равновесие, невольно упал на девушку, схватив ее одной
рукой за грудь, а другой за твердую гладкую ляжку. Она громко засмеялась, оскалив большие прекрасные зубы.
И судьба ему помогает: правда, со внезапной грубостью. Кто-то сзади и с такою силою толкает Александрова, что его ноги сразу
потеряли опору, а тело по инерции беспомощно понеслось вперед и вниз. Момент — и Александров неизбежно должен был удариться теменем о каменные плиты ступени, но с бессознательным чувством самосохранения он ухватился
рукой за первый предмет, какой ему попался впереди, и это была пола вражеской шинели.
Но наступает время, когда и травля начальства и спектакли на открытом воздухе
теряют всякий интерес и привлекательность. Первый курс уже отправляется в отпуск. Юнкера старшего курса, которым осталось день, два или три до производства, крепко жмут
руки своим младшим товарищам, бывшим фараонам, и горячо поздравляют их со вступлением в училищное звание господ обер-офицеров.
В доме начался ад. Людей разослали за докторами. Ольга Сергеевна то выла, то обмирала, то целовала мужнины
руки, согревая их своим дыханием. Остальные все зауряд
потеряли головы и суетились. По дому только слышалось: «барина в гостиной паралич ударил», «переставляется барин».
— Все. Как она любит тебя! Счастливец! Ну, вот ты все плакал, что не находишь страсти: вот тебе и страсть: утешься! Она с ума сходит, ревнует, плачет, бесится… Только зачем вы меня путаете в свои дела? Вот ты женщин стал навязывать мне на
руки. Этого только недоставало:
потерял целое утро с ней. Я думал, за каким там делом: не имение ли хочет заложить в Опекунский совет… она как-то говорила… а вот за каким: ну дело!
— Как, что из этого? — вспыхнула Александра Яковлевна. — Если тайна, в силу обладания которой я пользуюсь средствами для порядочной жизни, не принадлежит мне одной, тогда я рискую, что эта тайна не нынче, завтра может обнаружиться и
потерять в моих
руках всякую цену, в потому требую, чтобы мое молчание было обеспечено и притом обеспечено солидно. Иначе, вы понимаете, что я сделаю?
— Словом, вы чураетесь меня, как прокаженной, — медленно продолжала Александра Яковлевна, — и если явились ко мне выразить ваше согласие на брак с вашим сыном и даже просите моей
руки, то это только потому, что я сумела сделать для вашего сына вопрос обладания мною вопросом жизни и смерти. Ко мне приехала не княгиня Гарина, а мать, не желающая
потерять своего единственного сына и выбравшая между его смертью и женитьбой на актрисе из этих зол меньшее.
— Это одна из жертв Гиршфельда, — заключил свой рассказ Карнеев, — я не могу этого доказать, но я чувствую. Ему понадобилась не она, а ее деньги, которые должны перейти к ее сестре, а та в его
руках. Он погубит и другую, погубит и Антона, я старался раскрыть ему глаза, но безуспешно; я достиг лишь того, что
потерял в нем друга, теперь
теряю существо, которое для меня более чем друг. Я один, совсем один. Знаете ли вы, что значит быть одному? Я чужд миру и мир чужд мне.
Он ушел. Она осталась одна. Бледная, изнеможденная, с горящими, как у кошки, глазами, с высохшими губами, она скорее упала, чем уселась на скамейку. Долго, очень долго она сидела без движения, без мыслей. Глаза ее мало-помалу
теряли свой блеск;
руки опустились; головка ее медленно наклонялась все ниже и ниже.
Вы мне недавно говорили, что она сказала вам, между прочим, что не ручается за то, что может увлечься, следовательно вам прямой расчет держать ее в
руках вашими средствами, а вы
потеряете над нею эту силу, если вполне ее обеспечите.
Но было уже поздно. Конец шашки только лишь слегка черкнул по глине. Ожидавший большего сопротивления, Ромашов
потерял равновесие и пошатнулся. Лезвие шашки, ударившись об его вытянутую вперед
руку, сорвало лоскуток кожи у основания указательного пальца. Брызнула кровь.
Мысль, что она
потеряет ребенка, почти беспрестанно вплеталась в мечты ее; она часто с отчаянием смотрела на спящего младенца и, когда он был очень покоен, робко подносила трепещущую
руку к устам его.
Не успели они кончить чай, как в ворота уже послышался осторожный стук: это был сам смиренный Кирилл… Он даже не вошел в дом, чтобы не
терять напрасно времени. Основа дал ему охотничьи сани на высоких копылах, в которых сам ездил по лесу за оленями. Рыжая лошадь дымилась от пота, но это ничего не значило: оставалось сделать всего верст семьдесят. Таисья сама помогала Аграфене «оболокаться» в дорогу, и ее
руки тряслись от волнения. Девушка покорно делала все, что ей приказывали, — она опять вся застыла.